RUDOLF-STEINER.RU

Библиотека
антропософского движения
   
Главная

Каталог ПCC Р. Штейнера (GA)

Историческая симптоматология GA_185

 Лекция  7       Дорнах, 1 ноября 1918 г.


В предстоящих рассмотрениях я хотел бы поставить перед вашей душой два предмета. Один с другим как будто имеет мало общего; но когда мы приблизимся к концу наших рассмотрений, вы заметите, что они все же тесно связаны между собой. Кое-что в этих рассмотрениях нам даст симптоматические отправные точки для разбора развития религий в истекший отрезок пятой послеатлантическоя эпохи. С другой же стороны, я хотел бы провести перед вашей душой еще и то, как тот вид духовной жизни, который мы взращиваем, связан с учреждением, которое может носить имя "Гётеанум".


Я считаю, что в настоящее время важно то, каким будет принятое решение. Мы достигли теперь такой точки развития человечества, когда грядущее может принести с собой что угодно и когда дело заключается в том, чтобы мужественно смотреть в глаза даже неопределенному будущему, а также, чтобы принимать решения, исходя из самого нерва времени. Внешним побуждением для установления имени "Гётеанум" является то, о чем некоторое время тому назад я говорил в открытых лекциях: дом, в котором должно взращиваться имеемое мною в виду духовное направление, я охотнее всего назвал бы Гётеанумом. В прошлом году уже обсуждалось это наименование, а в этом году некоторые друзья выступили за то, чтобы было выбрано имя "Гётеанум". Я уже говорил недавно: для этого у меня существует целый ряд причин, но так просто они не укладываются в слова. Может быть, они все же смогут проступить на свет, если я сегодня подготовлю фундамент для религиозно-исторических рассмотрений, которые мы произведем в следующие дни.


Вы ведь знаете (я бы не касался личного, если бы оно не было связано по существу с нашими хлопотами о Гётеануме), что моя главнейшая первая открытая литературная деятельность связана с именем Гёте; и вы знаете также, что эта первая открытая литературная деятельность совершалась на территории, на которой сегодня даже для тех, которые совсем не хотят прозреть, которые во что бы то ни стало хотят спать, — уже видимы, уже воспринимаемы мощные катастрофические события. Также и то, что я думаю с духовнонаучной точки зрения, является для меня (как и то, что я сказал в прошлый раз о "Философии свободы"), с одной стороны, конечно, личным делом, но с другой стороны, это личное связано с развитием событий в последние десятилетия. Действительно, возникновение моей "Философии свободы" и моих трудов о Гёте связано с тем фактом, что до конца 80-х годов XIX столетия я жил в Австрии, а затем переехал в Германию, — сначала в Веймар, позже в Берлин. Это, естественно, — внешняя связь; но разбор такой внешней связи мало-помалу вводит, — если правильно задержаться на симптомах — надлежащим образом во внутреннее. Из данных исторических очерков вы уже, наверное заметили, что я должен применять к жизни то, что я называю исторической симптоматологией; что как историю, так и отдельные человеческие жизни я должен понимать, исходя из симптомов и их откровений, потому что лишь отсюда открывается доступ к внутреннему свершению. Но в действительности необходимо обладать еще и волей, чтобы от внешних фактов перейти к внутренним свершениям.


Видите ли, в настоящее время много людей хотели бы научиться созерцать сверхчувственно; но путь к этому труден, и большинство из них хотели бы его избежать. Поэтому в наши дни еще часто бывает так, что у тех людей, которые способны созерцать сверхчувственно, внешняя жизнь протекает совершенно независимо от их сверхчувственного созерцания. Когда существует такое разделение, то сверхчувственное созерцание не имеет большого значения, оно почти не может перешагнуть за пределы личного переживания. Наше время —переходное время. Конечно, всякое время является переходным временем, дело заключается лишь в том, чтобы понять, что переходит. Теперь переходит нечто важное; теперь переходит нечто такое, что затрагивает как раз внутреннее существо человека, что важно для этого внутреннего существа человека? Прослеживая сознательно то, чем занималась в течение последних десятилетий во всем цивилизованном мире так называемая образованная публика, констатируешь, как я уже указал, печальную картину находящегося во сне человечества. Это не критика, не повод для пессимизма, но побуждение к развитию таких сил, которые одаряют человека способностью к достижению самого важного: к достижению понимания, по-настоящему осмысленного понимания явлений. Современность должна отстранить от себя немало иллюзий, достичь такого понимания явлений.


Не спрашивайте пока: что же должен делать я или кто-то другой? Для большинства людей это пока что преждевременные вопросы. Важным же вопросом является следующий: каким образом мне достичь понимания современных явлений? Когда такое понимание наступит в достаточной степени, то наступит и правильное свершение событий. Тогда непременно разовьется то, что должно развиться, — если будет развито такое правильное понимание. Но, конечно, со многим необходимо порвать. И прежде всего, люди должны осмыслить и понять то, что внешние события действительно являются ничем иным, как симптомами внутреннего, лежащего в сверхчувственном ходе развития, в котором находится не только историческая жизнь, но и мы сами, каждый в отдельности.


Как пример я хочу взять исходной точкой поэта Роберта Гамерлинга [* Роберт Гамерлинг (1830—1889), австрийский поэт и писатель] , о котором мы уже говорили. Современность очень горда тем, что к разнообразным явлениям она может применить так называемый закон причин и следствий. Это применение к разнообразным вещам причинного закона относится как раз к роковым иллюзиям современности. Кто знает жизнь Гамерлинга, тому известно, как велико для всего душевного развития Гамерлинга было то обстоятельство, что после того, как он недолгое время пробыл в Граце внештатным учителем (это своего рода переходная стадия перед получением официальной должности учителя гимназии), преподавая в гимназии, он был переведен в Триест, откуда мог часто ездить на каникулы в Венецию. Кто рассматривает эту десятилетнюю жизнь, проведенную Гамерлингом на юге, на Адриатике — отчасти в должности учителя гимназии в Триесте, отчасти во время его посещений Венеции, — тот видит, каким пылким энтузиазмом была охвачена его душа ко всему, что ему мог дать юг, но видит также и то, что из всего пережитого он впитал, вобрал в себя для всего своего позднейшего творчества реальные жизненные способности, душевные жизненные способности. Весь Гамерлинг, каким он конкретно предстает перед нами, должен был бы стать иным, если бы он не провел эти десять лет именно в Триесте и — в каникулярное время — в Венеции. Теперь представим себе настоящего буржуазного профессора, пишущего биографию Роберта Гамерлинга и желающего ответить на вопрос, каково внутреннее основание того, что Роберт Гамерлинг как раз в нужный момент своей жизни переводится в Триест, что он, не имеющий никаких средств, полностью зависимый от своего заработка, как раз в должный момент попадает в Триест. Я вам расскажу, как это случилось внешне. Роберт Гамерлинг, значит, был тогда временным — как говорится в Австрии, внештатным — учителем гимназии в Граце. Обычно такие внештатные учителя томятся, ожидая так называемого окончательного назначения. Для этого, имея дело с администрацией, приходилось подавать различные по канцелярским правилам написанные ходатайства, прилагать аттестаты и т. д. Эти бумаги передавались затем ближайшему высшему начальству; последнее должно было их переправить дальнейшему высшему и т. д. — я не  хочу разбирать дальше эту процедуру. — Директором той гимназии, в которой Роберт Гамерлинг был внештатным учителем, был тогда бравый Кальтенбрунер. Роберт Гамерлинг услышал, что в Будапеште есть вакантное место учителя гимназии. В то время еще не существовало дуализма: Австрия — Венгрия, но было еще так, что учителей гимназий могли назначать из Граца в Будапешт, из Будапешта в Грац. Он подал прошение, чтобы получить это место учителя гимназии в Будапеште, написал его, как полагалось, и передал со всеми аттестатами бравому директору Кальтенбрунеру. Ну, а бравый Кальтенбрунер положил все на полку... и забыл об этом деле. В результате место в Будапеште было занято другим, Гамерлинг его не получил, — не получил как раз потому, что бравый Кальтенбрунер забыл переслать прошение высшему начальству, которое, если бы и оно не забыло, переслало бы его еще более высшему, последнее — еще более высшему и т. д., пока оно не достигло бы министра, а затем обратным путем направилось по инстанциям вниз... Короче: будапештское место досталось другому, Роберт Гамерлинг же провел десять важнейших для него лет жизни не в Будапеште, а в Триесте, потому что позже в Триесте нашлось место, которое и было ему предоставлено, ибо во второй раз бравый Кальтенбрунер, само собой разумеется, уже не прозевал пересылки прошения Гамерлинга!


Итак, рассматриваемое внешне разгильдяйство бравого Кальтенбрунера является виной важнейшего события на пути развития Гамерлинга: иначе Гамерлинг закис бы в Будапеште! Этим, само собой разумеется, ничего не сказано против Будапешта, но Гамерлинг наверняка закис бы там — не смог бы достичь того, что было предназначено именно для его сердца и души. И лишь настоящий, истинный биограф смог бы теперь рассказать, как это случилось, что Роберт Гамерлинг из Граца попадает в Триест, когда Кальтенбрунер просто проворонил пересылку его ходатайства о назначении в Будапешт.


Это, конечно, особенно яркий пример, но таких случаев в жизни существует множество, бесчисленное множество. Тот же, кто судит о жизни лишь по канве внешних событий, тот — даже если он думает, что он констатирует связь самих причин — не находит причин, связь которых с их следствиями лежала бы глубже, чем связь разгильдяйства бравого Кальтенбрунера с духовным развитием Роберта Гамерлинга. Я привожу это лишь в качестве примечания, чтобы обратить ваше внимание на то, что насущно необходимо, чтобы душа человека взяла за правило — принимать течение внешней жизни не иначе как симптом, который должен еще открыть внутреннее свершение .


В прошлый раз я говорил о том, что время от 40-х до 70-х годов было критическим для буржуазии, что это критическое время буржуазия проспала и что затем, начиная с конца 70-х годов, начались бедственные десятилетия, которые и привели к современному положению. Сам я прожил первую часть этих десятилетий в Австрии. В Австрии как раз в последней трети XIX века человек, если он желал принять участие в духовной культуре, находился в своеобразном положении. Для меня, конечно, естественно освещать эти факты с точки зрения подрастающего человека, который по своему происхождению и крови является немцем, но живет в пределах Австрии. В пределах австрийской территории являешься, действительно, совсем другим немцем, чем живя в Германии или в Швейцарии. Конечно, в течение жизни надо стремиться понять все, и можно понять все, можно вжиться во все. Но если учесть отношение австрийского немца к той социальной структуре, в которой он живет, а затем спросить себя, может ли такой австрийский немец без предварительной подготовки понять, например, то своеобразное представление о государстве, которое существует в Швейцарии, то ответ на этот вопрос будет наверняка отрицательным. Австрийский немец вырос в среде, которая, если он сам не достиг понимания, не объяснит ему того, что, например, живет в Швейцарии в качестве непреложного государственного сознания. Об этом австрийский немец не имеет ни малейшего понятия, если он не усвоил этого искусственно.


С этими различиями в человечестве люди еле считаются. А с этим надо считаться, если хочешь достичь понимания тех трудных проблем, которые в отношении этих вещей предстанут перед человечеством в ближайшем будущем, — и стоят даже уже сегодня. Для меня симптоматически характерным было то обстоятельство, что я развивался в среде, в которой даже самые необычайные вещи, в сущности говоря, не имели ко мне прямого отношения. Для меня было особенно знаменательно то, что самые необычные вещи не имели ко мне прямого отношения. И я бы этого совсем не упоминал, если бы это не было важнейшим переживанием настоящего германо-австрийца. Видите ли, это сказывается у одного так, у другого иначе. В определенном смысле я жил универсально австро-германски: с девятилетнего возраста и вплоть до восемнадцати лет я должен был дважды в день переходить границу, которую образует Лейта между Австрией и Венгрией, потому что я жил в Венгрии, а в училище ходил в Австрию. Я жил в Нейдорфле и ходил в училище в Винер-Нейштадте. Это был час пути пешком или четверть часа езды. Скорых поездов на этом участке еще не было; я думаю, их нет еще и сегодня. Надо было всегда пересекать австро-венгерскую границу; при этом я знакомился с двумя обликами тех областей, которые за границей были названы "Австрией". В самой стране положение не было раньше таким простым, как теперь. Хотя, конечно, и теперь положение нельзя назвать простым (оно, действительно, становится непростым), — но оно другое. Раньше надо было различать две австрийские государственные области: одна половина официально называлась не Австрией, а "королевствами и землями, представленными в Государственном совете"; это было официальным обозначением для той половины, которая лежит по эту сторону Лейты, включая Галицию, Богемию, Силезию, Моравию, верхнюю и нижнюю Австрию, Зальцбург, Тироль, Штирию, Краин, Каринтию, Истрию и Далмацию. Вторую область образовывали земли "короны св. Стефана": это та часть, которая за границей называлась Венгрией. К Венгрии принадлежали тогда Кроатия и Словения. С 80-х годов существовала еще и общая, но до 1909 года только оккупированная и лишь позднее аннексированная часть: это Босния и Герцеговина, относящиеся к обеим государственным областям.


Итак, на той почве, где я рос, даже самые необычные явления были, собственно, лишь чем-то таким, что в возрасте от девяти и до восемнадцати лет меня мало касалось. Первое, что как необычайное предстояло предо мной, был Фросдорф, замок, в котором жил  граф Шамбор из Бурбонского дома: в 1871 году он сделал неудачную попытку стать французским королем под именем Генриха V. Он обладал еще и другими странностями. Он был ревностным клерикалом. На нем и на всем его окружении можно было увидеть симптомы заката, упадка мира. Там можно было увидеть самые разные вещи, но это тебя не касалось. Впечатление было лишь таким: здесь присутствует то, чему мир придавал когда-то огромное значение, и чему еще и сегодня много людей придают огромное значение — но на самом деле здесь лишь безделица, ничего особенного из себя не представляющая.


Вторым был своего рода иезуитский монастырь, — собственно, настоящий иезуитский монастырь, но монахов называли лигуорианцами[69], представляющими из себя разновидность иезуитов. Этот монастырь был невдалеке от Фросдорфа. Монахов я встречал во время их прогулки, слышал разные вещи об иезуитских стремлениях, но это меня не касалось. И опять вставал вопрос: что, собственно, это имеет общего с той эволюцией человечества, которая стремится  навстречу будущему? От черных монахов я получал впечатление, что все это, собственно, совершенно выпадает из тех действительных сил, которые ведут человечество навстречу будущему.


Третьей была расположенная там, где я жил, масонская ложа, которую невероятно бранил священник и которая меня, конечно, тоже не касалась ведь туда нельзя было проникнуть. Правда, в полной тайне от всех привратник позволил мне однажды заглянуть вовнутрь, а уже в следующее воскресенье я опять услышал от священника уничтожающую речь в их адрес. Короче, также и это было тем, что тебя не касалось.


Когда я достиг более зрелого сознания, я был уже хорошо подготовлен, чтобы открыться навстречу впечатлениям от тех явлений, которые, меня не касались. В моем собственном развитии (и это то, что привело меня затем к гетеанизму, каким я его понимаю) я считаю значительным и хорошо инсценированным моей кармой то, что хотя во мне очень рано открылся самый интимный интерес к духовному миру и моя жизнь с самых ранних лет протекала в духовном мире, — силой внешних обстоятельств я не был направлен к гимназическому образованию. Все то, что преподается в гимназии, я усвоил себе позднее самостоятельной учебой. В те времена гимназии в Австрии были неплохи. И лишь с 70-х годов они начали становиться все хуже и хуже, сближаясь с гимназическим строем соседних государств; тогда же они еще были не особенно плохи. И тем не менее, я бы не поздравил себя сегодня, если бы тогда я был определен, например, в гимназию Винер-Нейштадта. Я был определен в реальное училище и прошел через подготовку к современному мышлению, — и прежде всего, через подготовку к тому, чтобы сформировать свое собственное, внутреннее отношение к естественнонаучному образу мышления. Эта связь с естественнонаучным образом мышления стала для меня возможна благодаря тому, что отдельные лучшие учителя австрийских реальных училищ, оборудованных в самом современном смысле, — что эти лучшие  учителя (их всегда было немного) были людьми, которые владели новейшим естественнонаучным мышлением. У нас в Винер-Нейштадте это не всегда было так. В младших классах (в австрийских реальных училищах преподавание религии происходило лишь в четырех младших классах) нашим преподавателем религии был очень "уютный" учитель, который не собирался делать из нас каких-нибудь скромников. Он был католическим священником, и о том, что он не имел склонности делать из нас скромников, свидетельствовал тот факт, что к моменту его выхода из нашего училища за ним всегда приходили три малыша-мальчугана, о которых все вокруг знали, что это его сыновья. Я исключительно ценю этого человека еще и сегодня за все то, что он говорил в классе вне религиозного преподавания в собственном смысле. Последнее он совершал следующим образом: он вызывал какого-нибудь ученика, давал прочитывать несколько страниц из книги; затем это задавалось на дом, и ученик заучивал текст наизусть, не вникая в его содержание, а при вызове получал "отлично", не зная, по сути, того, что стояло в книге, содержание которой, конечно, просыпалось. То, что он говорил вне преподавания, было иногда прекрасными, вдохновенными словами, и прежде всего, это было проникнуто душевностью и ясностью. В таком учреждении было несколько самых разных учителей. Все это имело симптоматическое значение. Были у нас два кармелита: один из них должен был научить нас французскому, другой — английскому языку. "Англичанин" отличался тем, что почти ни слова не знал по-английски, — во всяком случае, не мог связать ни одной фразы. Учитель естественной истории на самом деле не понимал "ни в Боге, ни в мире" ровно ничего. Но зато у нас были превосходные учителя по математике, физике, химии и прежде всего, по начертательной геометрии. И это способствовало внутреннему срастанию с естественнонаучным мышлением. Так мне был дан элемент, импульс, который тесно связан со стремлением современного человечества в будущее.


Когда наконец, пробившись через такое учреждение, добираешься до университета, до жизни в высшей школе, то тогда, если ты не был сонливым, начинаешь интересоваться внешней жизнью, интересоваться тем, что разыгрывается в этой внешней жизни. Дело в том, что австрийский немец совсем по-другому переживает немецкую сущность, чем так называемый немец из Германии. Потому что можно было обладать внешним интересом к государственным событиям в Австрии, но — если обладаешь интересом к самому ходу развития человечества — почти не видеть в них какой-нибудь внутренней связи. И напротив, можно было обратить внимание (как это произошло со мной) на то, что в конце XVIII и в начале XIX столетия произросло из немецкой культуры и что я называю гётеанизмом. Австрийский немец с этим встречается иначе, чем немец из Германии. При этом нельзя забывать, что если, получая современное образование, врастаешь в область естественнонаучного начала, то одновременно удаляешься от той неестественной среды, которая в последнее время распространилась над всей западной Австрией. Отходишь от того, что внешним образом захватило людей западной Австрии, которые (я себя из них, конечно, исключаю) являются отчасти чрезвычайно милыми людьми: я имею в виду клерикальный католицизм, который не захватывает их внутренне.


Этот клерикальный католицизм в той форме, в которой он существует в западной Австрии, является продуктом так называемой контрреформации. Это продукт той политики, которую можно рассматривать как политику Габсбургского дома. Протестантские идеи и импульсы распространились и в Австрии довольно сильно; но только времена Тридцатилетней войны и все, что с ней было связано, дали Габсбургам возможность выставить на сцену контрреформацию и разлить над чрезвычайно интеллигентным по своим задаткам австро-немецким народом ту ужасную тьму, которую порождает католицизм в форме контрреформации. Из-за этого человека охватывает страшно поверхностное отношение ко всему религиозному. В лучшем положении находятся те, которые осознают это поверхностное отношение к религиозному. Те же, которые этого не осознают, которые думают, что их вера, их религиозность является прямой и честной, — они застревают в страшнейшей жизненной иллюзии и — больше того — в страшнейшей жизненной лжи, без знания этого, ибо жизненная ложь разлагает душевное внутреннее начало.


Конечно, естественнонаучный импульс не в состоянии найти подход ко всему тому, что в таком случае, подобно душевной мякине, заполняет собой душу. Но всегда из такой мякины все же высвобождаются к развитию отдельные индивидуальности. Эти единичные индивидуальности, которые, высвобождаясь, развиваются, приходят именно к тому, что является цветом среднеевропейской духовной жизни конца XVIII и начала XIX века. Они знакомятся с тем, что вступило в новейшее человечество начиная с Лессинга и дальше через Гердера, Гёте, через немецких романтиков и т. д. и что во всем своем объеме может быть названо гётеанизмом.


В эти десятилетия для стремящегося к духу немецкого австрийца было существенно то, что он как бы через границу, изъятый из народного окружения, в котором находились Лессинг, Гёте, Гердер и т. д., и перенесенный в совершенно чуждую среду, обретал живое созерцание Гёте, Шиллера, Лессинга, Гердера и других. Больше он не получал ничего, получал только то, что произросло там, и получал это как единичная душа. Потому что вокруг действительно опять-таки происходили вещи, которые тебя не касались.


Таким образом, этот немецкий австриец внутренне сживался с тем, что понемногу начинал ощущать как свое собственное существо, но что было вырвано из почвы, на которой оно родилось, и что он сам нес теперь внутри той общины людей, которая делила то, что его не касалось. Общая картина в то время была аномальной: с одной стороны, ты нес в себе идеи Гёте, а мир вокруг тебя был в восторге (воcторг был фальшивый и не содержал в себе ничего серьезного и честного), например, от книги тогдашнего австрийского наследного принца Рудольфа (на самом деле ее написали его приспешники) "Австрия в слове и в образе"; к этой чепухе этот немецкий австриец не имел никакого отношения. Внешне он хотя и принадлежал этому миру, но отношения к этой чепухе не имел никакого. В своей душе он нес то, что действительно произросло из среднеевропейской сущности и что в широком смысле слова он хотел назвать гётеанизмом.


Этот гётеанизм — а к нему я причисляю все то, что связано с именами Шиллера, Лессинга, Гердера и т. д., а также с немецкими философами — находился в мире в странной изолированности. Эта изолированность, в которой он существует в мире, исключительно характерна для развития современного человечества. Эта изолированность заставляет того, кто серьезно подходит к гётеанизму, несколько задуматься над этим фактом.


Обращаясь к прошлому, можно спросить себя: что, собственно, дали миру Лессинг, немецкие романтики, Гёте и другие — приблизительно до середины XIX столетия? И как связано то, что было ими принесено в мир, с предшествовавшим историческим развитием? Нельзя отрицать того факта, что со среднеевропейским историческим развитием тесно связано возникновение из католицизма евангелизма. С одной стороны, не правда ли, мы видим, как в Центральной Европе, например, в Германии (о тех же явлениях в Австрии я уже сказал), удержался римско-католический универсальный импульс, который в Австрии лишь внешне, в Германии же более внутренним образом держит в плену многие души. При умении понимать такие явления констатируешь большое различие между, скажем, баварским католиком и католиками в Австрии. Здесь многое сохранилось из того, что уводит в далекие истекшие столетия. Этой католической культуре наносит затем удар культура евангелизма, например, лютеранство, принявшее в Швейцарии иные  формы цвинглианства, кальвинизма и т. д. От лютеранства зависят многие в среде так называемого немецкого народа, а именно, в народе самого германского государства. Поставив себе вопрос: какая существует связь между гётеанизмом и лютеранством? — получишь знаменательный ответ: никакой! — между ними не существует никакой связи! Правда, внешне Гёте занимался и Лютером, и католицизмом. Если же обратиться к самой внутренней душевной закваске Гёте, то можешь лишь сказать: во всем его развитии для него не было ничего более безразличного, чем быть католиком или протестантом. Как сказано, в его окружении существует и то и другое, но оба они не связаны с ним даже самым отдаленнейшим образом. К этому факту можно прибавить и другой:  Гердер был пастором, даже суперинтендантом в Веймаре. Но кто читает его труды, тот и о Гердере (который, как пастор, конечно, внешне имел в себе много от Лютера) сможет сказать, что настроенность его ума, его мышление даже самым отдаленным образом не связаны с лютеранством, хотя он и вырос полностью в лютеранстве. Все то, что относится к гётеанизму (приведенные примеры я причисляю к нему), остается в полной изоляции. И спрашивая о природе, о сущности этой изоляции, приходишь к выводу, что то, что изолировано, выкристаллизовывается из различных импульсов пятого послеатлантического периода. Влияние Лютера на Гёте равно нулю. Но на Гёте повлиял Линней, повлияли Спиноза, Шекспир[70]. Гёте сам указывает на этих трех лиц, имевших наибольшее влияние на его душевное развитие.


Так выступает гётеанизм как изолированное явление. И это является причиной того, что гётеанизму не удалось стать популярным. Потому что, не правда ли, все остается по-старому: не было сделано ни одной попытки распространения в широких массах идей Лессинга, Шиллера, Гёте, не говоря уже о том, чтобы сделать, например, доступными их чувства  и ощущения. И напротив, чем-то допотопным продолжают оставаться, с одной стороны, устарелый католицизм, с другой — устарелое лютеранство. И значительным, характерным явлением предстает тот факт, что духовные интересы и занятия людей того культурного течения, которому принадлежал Гёте, связаны с проповедями, произносимыми с церковных кафедр протестантскими пасторами. Среди них существуют и такие, которые имеют отношению и к современному образованию, но это им ничего не дает для их проповедей с церковных кафедр. То, что там предлагается сегодня как духовная пища, это действительно что-то допотопное, это вообще никак не связано с тем, что требуется временем и что могло бы дать и самому этому времени какую-то силу. Это, конечно, связано с той стороной нашей духовной культуры, которая приводит духовную жизнь большинства современников к тому, что она протекает вообще вне действительности. И это, может быть, является самой значительной приметой современного буржуазного филистерства: его духовная жизнь протекает вне действительности, его болтовня, в сущности, находится вне действительности. Только поэтому и возможны такие явления, на которые обыкновенно совершенно не обращают внимания, но которые глубоко, глубоко характерны как симптомы.


Вы можете прочесть созданную за последние десятилетия литературу военных филистеров, и в этой литературе вы все вновь будете встречать цитаты из Канта. В течение последних недель многие из этих военных филистеров превратились в мирных филистеров, потому что теперь совершается переход от войны к миру. Но это ничего особенного не доказывает: существенно лишь то, что они так и остались филистерами, потому что само собой разумеется, что Штреземан сегодня есть тот же Штреземан, что был и шесть недель тому назад[71]. Но сегодня, конечно, уже стало привычным цитировать Канта в целях мирного филистерства. Все это находится вне действительности. Люди не имеют никакой связи с тем, что они считают своей духовной пищей.


Это то, что относится к самым ярким явлениям нашего времени. Поэтому и мог произойти тот знаменательный факт, что мощная духовная волна, поднятая гётеанизмом, осталась, по сути дела, совершенно не понятой. Отсюда и страдание, которое охватывает тебя сегодня при взгляде на катастрофические события настоящего времени. С болью спрашиваешь себя: что же должно произойти с этой волной, которая была одной из наиважнейших пятого послеатлантического периода, — что должно сделаться с ней под влиянием современных настроений в мире?


По поводу этого можно сказать: важно назвать Гётеанумом тот центр, который будет взращивать важнейшие импульсы пятого послеатлантического периода, — что бы с этим Гётеанумом ни случилось в будущем. Дело не в том, чтобы это учреждение в течение некоторого времени носило имя "Гётеанум", но в том, что однажды, в самые тяжелые времена, возникла мысль применить имя "Гётеанум".


Как раз благодаря приведенному факту, гётеанизм в своей изолированности может стать для человека чем-то особенно значительным, — мог стать, когда некий немецкий австриец в означенный период времени проживал в Австрии, где его так много вещей не касалось. Потому что если бы люди отнеслись к нему как к чему-то, что их касается, то настоящее время с его теперешними катастрофами не наступило бы. Хотелось бы сказать: это и многое другое сделало Германо-Австрию способной связать гётеанизм с душами ее единичных индивидуальностей (но лишь единичных, потому что сама широкая масса находится под ужасающим давлением контрреформаторского католицизма). Я сам часто упоминал о том, что знал такого австрийца в лицеКарла Юлиуса Шрёера[72],  деятельность которого протекала в Австрии; во всех областях, которые охватывала его деятельность, сказывался импульс Гёте. История когда-нибудь еще займется тем, что думали о политике Австрии во второй половине XIX века такие люди, как Карл Юлиус Шрёер, люди, которые не встретили внемлющего им уха, но которые знали, как можно было избежать нашего "сегодня", — которое все-таки пришло, и именно потому, что они не нашли внемлющего им уха.


Когда после этого немецкий австриец приезжал в Германию, то прежде всего возникало впечатление, что он, проникнутый идеями Гёте, нигде не встретит для себя открытого сердца. В конце 1889 года я приехал в Веймар; в прошлый раз я уже описал вам хорошие стороны Веймара. Но для того, что я нес тогда в душе по отношению к Гёте (мои первые важные публикации о Гёте были уже позади), я встретил там (потому что речь идет о духовном у Гёте) очень, очень мало понимания, сердечного понимания. Жизнь во внешнем (а также и во внутреннем внешнего или, если хотите, во внешнем внутреннего) была там совсем другая, чем та, которая как-то связана с импульсами Гёте. Эти импульсы Гёте самым широким кругам, в сущности, не известны; также они совершенно не известны профессорам истории литературы, которые читают лекции в университетах о Гёте, Лессинге, Гердере и о других; не известны они и всем тем филистерам, которые в немецкой прессе разрешились ужасающими биографиями Гёте. Перед лицом всего ужасного вздора, написанного и напечатанного о Гёте, я мог утешаться только публикациями  Шрёера и прекрасной книгой Германа Гримма[73], которая сравнительно рано попала в мои руки. Но Герман Гримм, например, совершенно не принимается всерьез университетскими учеными. Они говорят, что он лишь случайный прохожий в области духовной жизни, а не серьезный исследователь.


До того, чтобы серьезно отнестись к Карлу Юлиусу Шрёеру, еще не дошел ни один настоящий университетский ученый; с ним обращаются, как с какой-нибудь мелочью. Да, эту главу я мог бы расписать очень богато. Но здесь нельзя забывать, что в литературу всякого рода, вплоть до журналистики, посылает свои токи завязшая в последние десятилетия в тине, совершенно погрузившаяся в сон буржуазия, не имеющая никакого отношения к духовной жизни. С такими предпосылками невозможно, конечно, приблизиться к гётеанизму. Потому что сам Гёте является в лучшем, в истиннейшем смысле слова современнейшим духом пятой послеатлантической эпохи.


Подумайте только, сколько характерных особенностей несет в себе этот Гёте. Во-первых, все его миросозерцание (которое можно поднять на еще большую духовную высоту, чем это мог сделать сам Гете), — все его миросозерцание покоится на солидной естественнонаучной почве. В нынешнее время не может существовать никакого солидного миросозерцания без естественнонаучной почвы. Поэтому так много естественнонаучного в книге, которой в 1897 году я закончил свои тогдашние занятия Гёте и которая теперь появилась в новом издании — по причинам, по которым появилась в новом издании "Философии свободы". Филистеры тогда говорили ( мои книги еще рецензировались): "Он называет ее "Миросозерцание Гёте"; он, собственно, должен сказать: "Взгляд Гёте на природу". — Конечно, то, что в действительности является миросозерцанием Гёте, представляет собой солидную основу гётевского взгляда на природу; и этого, конечно, не поняли те, кто являлся под маской исследователей Гёте или же выставляли себя литературными историками, или философами, или чем-то подобным.


Второй характерный момент, который делает Гёте современнейшим духом пятого послеатлантического периода, это то, каким образом возникает в его душевной конфигурации тот своеобразный внутренний духовный путь, который ведет от интуитивного взгляда на природу к искусству. Прослеживание в душе Гёте этой связи между взглядом на природу и деятельностью в области искусства, художественным творчеством и художественной фантазией относится к самым интересным проблемам изучения Гёте. Возникают не сотни, а тысячи вопросов, которые являются не педантичными, теоретическими, но полными жизни вопросами. Они возникают, когда рассматриваешь этот своеобразный путь Гёте, который обозначается, когда он художественно (но из-за этого не менее реалистически) рассматривает природу и когда он так действует в искусстве, что, пользуясь его словами[74] , в художественной деятельности ощущаешь некое как бы на более высокой ступени совершающееся продолжение самого Божественного природного созидания.


Третье, что так характерно для мировоззрения Гёте, это то, как Гёте представляет себе человека, включая его во всю вселенную: как он видит в человеке цвет, плод всей окружающей вселенной, как он все вновь пытается рассматривать человека не изолированно, но так, что через человека проходит деятельность всей природной духовности и душа человека представляет арену, на которой дух природы созерцает самого себя. С этой абстрактной мыслью, если ее продумать конкретно, связано бесконечно много. И все это является той солидной основой, на которой можно построить то, что именно в настоящее время может вести к беспредельным высотам сверхчувственного, духовного рассмотрения. Если сегодня указываешь на то, что мир упустил случай (а это он сделал) завязать какую-то связь с гётеанизмом, то это делается не для того, чтобы бранить этот мир, чтобы его пробирать или отчитывать, а лишь для того, чтобы призвать его найти такую связь. Потому что, будучи развит дальше, этот гётеанизм означает вступление в антропософски ориентированную духовную науку. А без антропософски ориентированной духовной науки мир не выберется из современного катастрофического положения. Если подходить к духовной науке, то в Гёте обнаруживается одна из самых верных отправных точек.


Все это связано еще и с другим. Я обратил сейчас ваше внимание на то, что эта широкая духовная жизнь, процветающая на церковных кафедрах, которая для многих, совсем этого не сознающих людей становится затем жизненной ложью, — что она есть нечто допотопное. Также, в сущности, чем-то допотопным является и университетская ученость всех факультетов. Это становится исторической аномалией там, где рядом существует гётеанизм. Потому что еще удивительнее в личности Гёте его неслыханная универсальность, которая распространяется так далеко, что можно сказать: в самых разных областях Гёте, без сомнения, бросил в почву лишь слабые семена, но они могут вырасти и дать нечто великое, ибо содержат в себе зачатки мощных современных сил. Но об этом человечество ничего не хочет знать, по отношению к этому современное университетское образование в своих общих чертах остается допотопным. Это современное университетское образование — устарелый пережиток, если даже оно и принимает то или иное новое открытие. Ведь рядом существует не принимаемая во внимание настоящая духовная жизнь: гётеанизм. В определенном отношении Гёте является universitas litterarum, тайным universitas, университетское же образование наших дней — это лишь самозванство в области духовной жизни. И все то внешнее, что вы переживаете, что привело к современной мировой катастрофе, — все это в конечном итоге — лишь внешний результат того, что преподается в университетах. Люди говорят сегодня о политике, о том или ином лице, люди говорят о том, что выступил социализм, люди говорят о хороших или плохих сторонах искусства, люди говорят о  большевизме и т. д.; люди боятся, как бы не возникло того или другого, люди видят кого-то на этом или ином месте, существуют люди, которые шесть недель тому назад говорили обратное тому, что они говорят сегодня... все это существует. Откуда идет все это? — В конечном итоге — из образовательных центров современности! Все остальное, в сущности говоря — второстепенная болтовня, которая не замечает, что под корень должно быть срублено само так называемое современное образование. Что пользы, если в изобилии возникают так называемые умные идеи, когда не понимаешь, собственно, где должен произойти перелом!


Я говорил о том, что меня самого определенные вещи не касались. Я должен вам признаться еще в одном, что меня не коснулось. Когда после реального училища я поступил в высшую школу, я изучал там самые различные предметы; все это были вещи, которые меня не касались, потому что нигде нельзя было ощутить импульс того, что действительно было бы связано с эволюцией нашей эпохи. Не претендуя на оригинальность (я уже рассказал вам в прошлый раз, как отовсюду я бывал вытеснен прочь), я все же могу сказать, что прежде всего я имел симпатию к тому универсализму, которым является гётеанизм, — является, в сущности говоря, благодаря тому, что Гёте, проходя университетское образование, тоже проходил через нечто такое, что в действительности его не касалось. Гёте чрезвычайно мало занимался в Лейпциге, в современном ему университете в королевских саксонских землях, тем, что он там слушал; и позже, в Страсбурге, он опять-таки чрезвычайно мало занимался тем, что мог там услышать. И тем не менее, всё, также и художественные шедевры, покоится у Гёте на солидной почве строжайшего естествознания. Будучи полной противоположностью университетскому началу, Гёте врос также и в области познания в самые современные импульсы. Это то, что нельзя терять из вида, говоря о гётеанизме. Это то, что я хотел ввести в сознание людей всеми моими трудами о  Гёте — также и книгой "Миросозерцание Гёте". Я хотел ввести в их сознание настоящего, действительного Гете. Но современность не оказалась подготовленной для этого; в ней отсутствовал, так сказать, нужный резонанс. Что зачатки для этого были, на это я уже указал: они все-таки были в Веймаре, почва для этого в какой-то степени существовала в Веймаре. Но на эту почву не попадало ничего толкового, а то, что попадало, вытесняло других — тех, которые могли быть на ней продуктивны. Если бы Новое время хоть немного прониклось гётеанизмом, оно бы в томительном желании обратилось к духовной науке и приняло бы ее, потому что гётеанизм подготавливает почву к принятию духовной науки. Тогда гётеанизм стал бы средством для действительного оздоровления современных людей. Поистине нельзя рассматривать поверхностно современную жизнь!


Читая вчера в Базеле лекцию[75], я думал: все, что можно сказать по этому поводу, в сущности, следующее: в настоящее время не существует ни одного честного ученого, который, если бы он углубился в сказанное, не согласился бы с этим. Если бы он углубился в сказанное! То, что удерживает от такого углубления, это не логические мотивы, но та грубость, которая вызвала во всех областях цивилизованного мира современную катастрофу. Глубоко символическим, конечно, является тот факт, что существует общество имени Гёте, которое несколько лет тому назад не нашло ничего лучшего, как избрать своим председателем бывшего министра финансов. Это такой яркий симптом непричастности людей к тому, представителями чего они себя считают. Этот министр финансов, который, как я уже сказал, быть может, также симптоматически зовется "Крейцвендедих", — этот министр финансов, живя во лжи, само собой разумеется, думает, что он почитает Гёте; он и не может предположить, как далеко (можно прибегнуть к космическим дистанциям, к дистанциям звездных далей, чтобы хоть как-нибудь измерить эту отдаленность) он отстоит, будучи председателем общества Гёте, от самых элементарных принципов гётеанизма.


Эта эпоха была, конечно, не способна подойти ко внутренней сущности гётеанизма. Потому что гётеанизм не есть нечто национальное, гётеанизм не есть нечто немецкое. Он вскормлен, как я вам это показал, Спинозой, который все-таки не был немцем; Шекспиром — он был все-таки не немцем; Линнеем — и он был все-таки не немцем. Гёте сам говорит, что среди всех людей эти три человека оказали на него наибольшее влияние, — и без сомнения, он в этом не ошибается. Кто знает Гёте, тот знает, как это обосновано. Но Гёте был здесь, мог быть и гётеанизм! Гётеанизм мог бы вершить во всем человеческом мышлении, мог бы вершить в религиозной жизни, мог бы вершить во всякой научной области, мог бы вершить в социальном устройстве, гётеанизм мог бы вершить в политической жизни, повсюду мог бы вершить гётеанизм... А мир слушает сегодня болтунов Ейкена или Бергсона[76] — как бы они там ни назывались в своих областях. Я уже совсем не хочу говорить о каких-нибудь политических болтунах, потому что в этой области имена прилагательное и существительное в наше время стали почти тождественны.


То, что мы здесь стремимся возвести и что в грядущем вызовет такую ненависть, что завершение этой постройки уже и сейчас становится чем-то очень проблематичным, направлено против отчужденности сегодняшних духовных стремлений от всякой действительности, является живым протестом против этого. И этот протест лучше всего выразить в следующих словах: то, что мы стремимся здесь возвести, это Гётеанум. Когда здесь говорится о Гётеануме, то в этом сказывается признание важнейших проявлений и важнейших требований современности. Этот Гётеанум по крайней мере необходим современному филистерству, — я хочу  сказать: современному цивилизованному миру, — и должен будет высоко вознестись над этим современным, так называемым цивилизованным миром.


Само собой разумеется, многим современникам было бы по сердцу сказать: было бы разумнее говорить "Вильсонианум", потому что ведь это является флагом настоящего времени, это то, перед чем хочет склониться современный мир и перед чем он, вероятно, и склонится.


Кому-то, конечно, может показаться странным, когда приходишь и говоришь сегодня: единственной помощью против вильсонизма является гётеанизм. Тогда появляются люди, которые претендуют на то, что знают это лучше, и говорят: утверждающий это — лишь идеолог! Кто же эти люди, считающие говорящего столь отчужденным от мира, кто они? Эти не отчужденные от мира люди вызвали к бытию современные мировые порядки; они всегда воображали себя особенно практичными, они восстают против того, что высказывается из глубин самой действительности; мир заболеет от вильсонизма, во всех своих областях мир будет нуждаться в целебном средстве, — и таковым будет гётеанизм!


Эту интерпретацию моей книги "Миросозерцание Гёте", которая появилась теперь тоже во втором издании, да будет мне позволено закончить некоторым личным замечанием. Благодаря странному стечению обстоятельств книга еще не доставлена, но именно в настоящее время надо идти хоть немного на уступки. Практичные люди посоветовали нам недавно (но уже месяцы тому назад) эти книги — "Философию свободы" и "Миросозерцание Гёте" — отослать из типографии прямо сюда, а не через Берлин, чтобы избежать излишней задержки в пути. В таких случаях думаешь, конечно, что практики знают свое дело. Итак, от практиков пришло известие, что "Философия свободы" уже выслана, — но проходили недели, а она все не прибывала сюда. Из Берлина люди уже давно могли получать экземпляры; здесь же нельзя было раздобыть ни одного, потому что о деле  заботились практики, — мы же, "непрактичные" люди, не должны были вмешиваться в него. Что же произошло с "Философией свободы"? Произошло следующее: практиками фирмы книги были переданы на пересылку; было сообщено о том, что они должны быть пересланы в Дорнах около Базеля. Но эта фирма, то есть тот господин, который занимался пересылкой, решил: Дорнах около Базеля, это ведь в Эльзасе (там, действительно, тоже существует Дорнах и он тоже вблизи Базеля), поэтому нечего наклеивать марки для заграницы в Швейцарии, достаточно наклеить марки для внутреннего немецкого транспорта. Итак, благодаря практическому распоряжению вся партия книг была направлена в Дорнах в Эльзасе, где, конечно, не знали, что со всем этим делать... Непрактическим людям пришлось вмешаться, и после долгих странствий, после того, как практик потрудился понять, что Дорнах около Базеля — это не Дорнах в Эльзасе, "Философия свободы" прибыла сюда. Не отправлено ли теперь из Штутгарта каким-нибудь практиком "Моросозерцание Гёте" вместо Дорнаха под Базелем на Северный мыс, чтобы вокруг Земли добраться до Дорнаха, — этого я не знаю. Во всяком случае, это только пример деятельности практиков в жизни, в действительной жизненной практике, пример, который мы испытали непосредственно на самих себе.


Итак, я лично мог произвести этот опыт в той области, которая мне была близка (близка — больше силой обстоятельств, чем по моим склонностям), чтобы действительно служить времени. И рассматривая свою связь с различными книгами, написанными мною из импульса времени, я все же уверен, что в различных областях эти книги действительно служат времени. Они мне показали, сколько всего было предпринято и совершено в течение последних десятилетий против хода времени. Как бы ни думали грубые люди, что что-нибудь можно продавить силой, — в действительности невозможно продавить ничего, что идет против импульса  времени. Кое-что из импульса времени бывает возможно затормозить! Но позже оно все же пробьется к действительности, может быть, даже под другим именем и в других условиях. Я все же думаю, что по этим книгам можно увидеть, каким образом из самого наблюдения времени можно служить своему времени. И времени можно служить самой маленькой, самой элементарной деятельностью. Надо только иметь мужество перейти к гётеанизму, который, как universitas liberarum scientarum, живет рядом с тем, на что молятся сегодня все люди, а больше всего — сами радикальнейшие социалисты: с университетской допотопностью.


Легко может показаться, что эти вещи носят личный характер; поэтому я всегда медлил с их высказыванием. Конечно, если приходится выслушивать дешевое суждение: ага, он не стал профессором университета, поэтому он и бранит университеты, — ну что ж, к такому дешевому суждению надо отнестись спокойно. Тогда приходится указать на то, что те, кто высказывается с политической, со специально-научной, с национально-экономической, с религиозной или иной точки зрения, — этим все они не затрагивают бедствие настоящего времени как таковое. С действительной точки зрения, которая в данном случае имеется в виду, говорят лишь те, которые указывают на самый опасный догмат непогрешимости, который с рокового согласия человечества привел его к полному подчинению тому, что им — человечеством — руководит в настоящее время: я имею в виду современные официальные научные центры, в которых — конечно, кроме нескольких полезных растений — произрастает так много сорной травы. Я никогда не имею в виду (точно так же, как, говоря о государствах или нациях, я не имею в виду единичные случаи) отдельных университетских педагогов. Они могут быть превосходными людьми. Но дело не в этом, дело в самой сущности университетского принципа.


А насколько плоха эта сущность, это видно уже из того, что те училища, которые начали понемногу развиваться из реального начала, технические училища, теперь тоже стали подражать университетам, сделав тем самым большой шаг к упадку.


Отнеситесь к тому, что я сегодня говорил, как к своего рода эпизоду в наших антропософских беседах. Современность настоятельно требует таких мыслей и ощущений, и подобные рассмотрения должны у нас совершаться, — в ином случае они, к сожалению, вообще нигде не будут совершаться.


Да, действительно, очень далека от гётеанизма (который поистине заключается не в изучении Гёте и не в одном прослеживании его трудов), — еще очень далека от гётеанизма наша современность; во всех областях жизни ей крайне необходимо приблизиться к гётеанизму. Может показаться идеологией и непрактичностью, когда говоришь подобное, но это самое, самое практичное в наше время. Утвердив различные области жизни на почве гётеанизма, достигнешь совершенно другого, чем тот рационализм, к которому в наши дни привела буржуазия. Стоящий на почве гётеанизма найдет и духовную науку. Это то, что в наши дни хотелось бы вписать огненными письменами в сердца людей.


Самым различным образом стремлюсь я к этому уже в течение десятилетий. Но то, что говорилось с болью из глубины сердца, чтобы послужить современности, принималось современностью как назидательная воскресная проповедь. Потому что люди, которые вместе с современной культурой погружены в сон, и ничего другого не хотели бы, как просто воскресной проповеди. Как было бы нужно людям искать то, в чем так насущно нуждается наше время! Надо было бы стремиться ввести это в свое уразумение, в понимание, потому что в наши дни дело прежде всего заключается в понимании. Опять-таки это выглядит тривиально, когда сегодня в этой неслыханной неразберихе, которая скоро станет еще больше, спрашиваешь: что же надлежит делать отдельному человеку? Прежде всего необходимо позаботиться об уразумении, о понимании, чтобы исправить "непогрешимость" в той области, которую как раз сегодня я имел в виду.


Эта книжечка "Миросозерцание Гёте" написана преимущественно для того, чтобы показать, что в настоящее время в области познания существуют два течения: одно, находящееся в упадке, но на которое все молятся, и другое, содержащее в себе плодотворнейшие семена будущего, которого все избегают. Немалый дурной опыт приобрели люди за последние десятилетия, — конечно, часто по собственной вине. Но люди должны понять, что со своими педагогами, которыми они больше всего гордятся, они, в сущности говоря, уже прошли через тяжелейшие испытания и еще будут проходить через гораздо более тяжелые. Но по-видимому, человечеству необходимо пройти через эти испытания, — теперь еще под руководством "мирового педагога", — чтобы затем его призвать к наведению порядка во всем мире![* Имеется в виду Вудро Вильсон]  К тем университетским болтунам, которые своими пустыми речами утомили весь мир, теперь прибавился еще такой, который должен навести порядок во всем мире.


Не из пессимизма говорятся эти слова, но ради того, чтобы побудить к тем импульсам, которые противопоставят вильсонизму гётеанизм. Также они говорятся и не из национальных побуждений, потому что сам Гёте — поистине не национальный дух, а в исключительной степени интернациональный. Надо предостеречь мир от тех бед, которые он может навлечь на себя, поставив на место гётеанизма вильсонизм.





Назад       Далее      

  Рейтинг SunHome.ru